Первая ночь в нормальном мире и в относительной безопасности не принесла покоя Эмме. Блондинка, как бы ни старалась, не могла уснуть. И вот когда мисс Свон надоело ворочаться с боку на бок, как медведь в берлоге, она поднялась с постели, накинула на плечи халат и босиком направилась к лестнице, желая спуститься вниз и выпить зелёного чаю, надеясь, что после него сон к ней придёт. И каково же было её удивление, когда внизу, сидящую за столом с чашкой в руках, она увидела Мэри-Маргарет.

Первым желанием шерифа было незаметно удалиться в свою комнату, оставив брюнетку одну, как та и сидела, но подумав, Эмма решила не уходить, а наоборот, приблизиться к ней и заговорить. Тем более им было о чём разговаривать. Много о чём. А тёмное время суток располагает к откровениям.

— Не спится? — Подойдя ближе к сидящей женщине, Эмма положила свою руку ей на плечо и слегка улыбнулась. Затем она обошла стол и села напротив неё. Мэри-Маргарет даже не вздрогнула, словно она знала, что её дочь должна будет вот-вот спуститься и накрыть своей ладонью её плечо. Сказочная принцесса лишь улыбнулась и кивком головы указала на чашку с чаем, что стояла рядом с ней.

— Как и тебе. — Тихо ответила женщина, вглядываясь в черты лица своего чада. Пусть в помещении и было достаточно темно, но это не мешало Мэри-Маргарет мысленно отмечать внешнюю схожесть дочери с ней и отцом, в очередной раз убеждаясь, что перед ней сидит её ребёнок.

Эмма лишь слегка кивнула головой, обхватывая кружку двумя руками и наслаждаясь передаваемым ею теплом. Блондинка подняла глаза на женщину и заметила в её взоре грусть. Осознание этого болью отозвалось где-то в области сердца. Она, как никто другой, понимала, что сейчас чувствует её мама. Ведь как бы ни старалась мисс Свон найти отличия между собой и родителями, чтобы убедить себя в том, что она не их дочь и всё это какой-то просто очень длинный и странный сон, у них была самая большая и неизменяемая схожесть. Родители отказались от неё, она сделала то же самое по отношению к своему сыну.

— Прости. — С трудом разлепив губы, неожиданно прошептала блондинка. Мэри-Маргарет нахмурилась в ответ. — Прости, — уже более громко начала говорить Эмма, — прости, что тебе пришлось услышать те мои слова. Я не хотела причинять тебе боль, но, как всегда, причинила. Прости. — Свон отвела взгляд, боясь, что не выдержит взора матери. В этот момент блондинка словно поменялась местами с ней, и представила, что те слова, которые говорила она Мэри-Маргарет, сказал бы Генри ей самой. Осознав этот факт, Спасительница невольно вздрогнула и вновь установила зрительный контакт с родительницей.

— Я просто не знаю, что такое, когда тебя любят родители. Я никогда не знала их заботы и внимания. Мне не читали сказки, меня ничему не учили, со мной не играли… и это слишком сложно забыть… слишком. Двадцать восемь лет просто так не выкинуть из жизни, не перечеркнуть и не забыть. — Глаза когда-то непробиваемой на эмоции и чувства блондинки заблестели от приближающихся слёз. Схватив брюнетку за руку, Эмма начала быстро говорить, — нет, нет, не подумай, я вас не виню. Я на это просто не имею права, ведь сама поступила точно так же. — Шериф отводит взгляд от той, которая подарила когда-то ей право на жизнь. — Я просто не могу привыкнуть к тому, что кто-то обо мне заботится, что кто-то меня любит, что кто-то меня не предаст… после всего того, что я пережила, мне тяжело верить в лучшее. Тяжело разделять твою веру в лучшее и в счастливый конец для всех и каждого. — Эмма вновь посмотрела на мать. — Быть может, если бы ты смогла бы дать мне ещё время... время привыкнуть, перестать бояться худшего и осознать, что у меня теперь есть семья, я смогла бы начать обращаться к тебе, как ты того желаешь. Но.. я не знаю — сколько. Сколько времени мне для этого нужно.

Свон хотела сказать что-то ещё, но тех слов, которые прозвучали, Белоснежке вполне хватило. Нежно коснувшись свободной рукой запястья своей дочери, она слегка улыбнулась, поднялась со своего места и подошла к своему чаду. Присев рядом с ней на соседний стул, Мэри-Маргарет провела большим пальцем по её щеке, вытирая всё-таки скатившуюся одинокую слезинку своего ребёнка.

— Я готова ждать столько, сколько тебе будет нужно. Только не отталкивай меня. — Принцесса ободряюще улыбнулась и, дождавшись, когда уголки губ Эммы тоже приподнимутся, притянула её в свои объятья.

Иногда мне кажется, что небо - это единственное место, где я могу быть собой. Там, в вышине, прижавшись к теплой шее своего грифона, слушая свист ветра в его перьях и чувствуя, как мощные крылья разрезают воздух, все проблемы внизу становятся такими маленькими, почти игрушечными. Но в этот раз даже полёт не принёс мне обычного успокоения. Оставлять стаю и лететь к семье - к дяде и к ней, к Катрионе, - было невероятно тяжело. И дело вовсе не в том, что я была лидером стаи, если вам это интересно, я им не была, нет, тяжесть была в другом. В неведении.

Я не знала, какой меня встретит моя сестра. Катриона… с подросткового возраста она стала меняться. И менялась, как мне казалось, не в лучшую сторону. Это горько признавать, но это так. К счастью или же к сожалению, её переходный возраст совпал с моим уходом на учёбу, а затем и в стаю. Та сестринская связь, которую я так бережно и терпеливо выстраивала день за днём, с почти самого её рождения, начала трещать по швам, рассыпаться в прах, который ветер уносил в разные стороны. Ладно, вру. Не с самого рождения. Сначала, когда мама познакомила меня с ней я злилась. Честно, злилась так, что готова была треснуть кого-нибудь от обиды. Я так привыкла быть единственным ребёнком в семье, центром маленькой вселенной наших родителей, и вдруг этот центр сместился. Этот комочек орал, требовал внимания, и мама с папой смотрели теперь только на неё. Но потом… потом она улыбнулась мне. Беззубо, глупо, пуская слюни, но улыбнулась. И в тот момент что-то во мне впервые перевернулось. Второй раз во мне всё перевернулось в тот день, когда наши родители погибли и мы остались с сестрой одни. Нет, конечно, не в прямом смысле, дядя (брат мамы) принял на себя роль наших родителей. Он заботился о нас как о своих детях, но я поняла, что должна стать для сестры если не матерью, то самой лучшей сестрой. Я приняла это. Я научилась заботиться о ней, научилась любить её так, как, наверное, не любила никого. Я стала её второй тенью, её защитницей, её старшей сестрой.

Но как бы ни сложились наши отношения потом, как бы больно она ни делала мне своим холодом, я всегда, ВСЕГДА прилетала на её день рождения. Это был мой негласный закон, мой долг перед той маленькой девочкой, что доверчиво тянула ко мне пухлые ручки. Я не могла игнорировать её, как порой делала она. Но каждая наша встреча для меня была как прыжок в омут с закрытыми глазами. Сюрприз, который мог оказаться как подарком, так и пощёчиной. Моя младшая сестра… она могла сделать вид, что меня не существует в принципе. Пройти мимо, высокомерно задрав подбородок, глядя сквозь меня, словно я пустое место. А могла и устроить скандал. И я никогда не знала, чего ждать. Эта неопределённость выматывала сильнее, чем перелёт через горы.

Я с опаской, с самой настоящей ледяной опаской в груди, ждала того дня, когда она свяжет себя с грифоном. Я гадала, какую силу получит она от этой связи. И, признаться честно, боялась. Боялась, что эта сила, какой бы она ни была, усложнит её и без того не шибко простой характер. Усилит её вспыльчивость или, наоборот, холодность. Но предсказать, что это будет за способность, я не могла. Благо, мой дар был совсем иного толка, не из тех, что позволяют заглядывать в грядущее. И, наверное, это тоже было своего рода благословением. Потому что знать наперёд, как всё обернётся, было бы невыносимо.

В дом дяди я прилетела на рассвете. Всю ночь напролёт, почти без остановок. В нашем королевстве к грифонам в небе относятся вполне спокойно, даже с почтением, но я всё равно предпочла не напрягать жителей лишний раз, не привлекать к себе внимание. Пусть спят спокойно. Путь в темноте был моим выбором. Тишина, только шум крыльев и холодный ветер, бьющий в лицо. Когда мы приземлились в знакомом дворе, я спрыгнула на землю, ненадолго прижалась лбом к мощной шее своего верного напарника, вдохнула его запах - запах неба, дождя и дикой свободы. Мы договорились, что ровно через двое суток, на закате, мы встретимся здесь же, чтобы улететь назад, к стае. Ему тоже нужен был отдых, возможность расправить крылья в своё удовольствие, поохотиться, поспать без моей спины. Мой грифон, умница моя, попытался было возразить, щёлкая своим острым, как кинжал, клювом и недовольно урча. Он всегда так делает, когда мы расстаёмся даже ненадолго. Но он знает меня слишком хорошо, пожалуй, лучше, чем кто-либо из людей. А тот, кто знает меня хорошо, знает и то, что меня не переспорить. Я просто погладила его по клюву, шепнула что-то ласковое, и он, вздохнув всем своим огромным телом, взмыл в небо, чтобы скрыться в утренней дымке.

В дом я прошла совершенно спокойно. Дядя, конечно, был предупреждён о моём прилёте и все остальные тоже. Никто не стал меня встречать с фанфарами, за что я была им благодарна. Я просто поднялась в свою комнату. Всё здесь было по-прежнему, как в моём детстве, как в прошлый визит. Знакомый запах старого дерева, пыли и сухих трав. Я рухнула на кровать, успев только раздеться и расправить её, и провалилась в сон без сновидений.

Проснулась я от холода. Резкого, пронизывающего. Прохладный, сильный ветер - верный предвестник близкой грозы - распахнул моё окно своим мощным порывом. Створки с грохотом ударились о раму, а ваза с сухими цветами, которую я поставила на подоконник в прошлый приезд, с жалобным звоном опрокинулась и покатилась по полу. Я лежала пару мгновений, глядя в потолок. Я могла бы применить свою силу. Могла бы, не вставая, одним лишь усилием воли поднять вазу, поймать упавшие сухие стебли, закрыть окно. Но я не стала. Иногда, среди всей этой магии, обязанностей, вечного напряжения, бывает невероятно приятно сделать что-то самой, по-простому, по-человечески. Почувствовать себя просто девушкой.

Я откинула тонкое одеяло, накинула на плечи старый, чуть колючий вязаный плед, который помнил ещё мамины руки, и босиком подошла к окну. Пол был холодным, и это ощущение бодрило, прогоняя остатки сна. Прежде чем закрыть створки, я замерла, вцепившись пальцами в подоконник, и устремила взгляд в небо. Оно было затянуто тяжёлыми, свинцовыми тучами. Они клубились, напирали друг на друга, обещая скорую бурю. Ветер трепал мои волосы, выбившиеся из косы. И глядя на эту хмурую красоту, я вдруг с особой остротой осознала, что уже утро. Что скоро мне придётся спуститься вниз, к завтраку. И встретиться с ней. С Катрионой. Сердце пропустило удар. В каком она будет настроении сегодня, в свой день? Будет ли она разговаривать со мной? Или просто сухо поздоровается и замолкнет на весь завтрак, уткнувшись в свою тарелку? Может, она снова будет делать вид, что я пустое место? Эти мысли нервировали меня, раздражали до зубного скрежета. Но я не смела на неё давить. Я знала, что давление итак было слишком велико. Она была помолвлена. И с сегодняшнего вечера, со дня её восемнадцатилетия, эта помолвка вступала в полную силу. Она становилась официальной невестой Ксейдена Риорсона.

Катриона не знала, но я предлагала дяде. Я даже умоляла его. Я просила заменить Кэт на меня. Я готова была принять этот удар на себя, выйти замуж за сына Фена Риорсона, лишь бы оградить сестру от этого бремени. Я пыталась быть ей не просто сестрой, но и матерью, которую она не помнит. Которую мы обе не помним. Образ родителей стёрся из моей памяти почти полностью, оставив после себя лишь смутные, тёплые пятна, мамин запах, папин смех, и больше ничего. Дядя заменил нам отца, но он не мог заменить маму. И я пыталась. Пыталась заполнить эту пустоту своей любовью, но, видимо, делала это неправильно. Дядя был непреклонен. Он считал, что я - его наследница. И поэтому роль будущей жены Ксейдена была отдана моей младшей сестре.

Я вздохнула, наконец закрывая окно и задвигая щеколду. В комнате сразу стало тихо и как-то глухо. Я подняла вазу, бережно собрала с пола сухие цветы - ромашки, лаванду, какие-то колосья - и поставила их обратно. Эта привычка - хранить сухие букеты, засушивать цветы на память - осталась у меня от матери. Смутное, но такое тёплое воспоминание: она сидит у окна, перебирает засушенные лепестки, и на её губах играет лёгкая, задумчивая улыбка. Я переняла это, как перенимают драгоценную реликвию.

Я вернулась на кровать, забралась на неё с ногами, укутавшись в плед по самый подбородок. Мысли текли медленно, как тягучий мёд. Я погрузилась в те самые краткие и смутные воспоминания. Вот мы в саду, родители смеются, я бегаю за бабочкой, а мама держит на руках крошечную Кэт. Вот папа сажает меня на плечи, и мир кажется таким огромным и прекрасным. Обрывки. Только обрывки. Я так ушла в себя, что не заметила, как дверь моей комнаты бесшумно отворилась.

Я очнулась только тогда, когда какое-то движение на границе моего зрения вырвало меня из оцепенения. Я подняла глаза и замерла. Катриона. Она стояла у окна, вцепившись пальцами в подоконник так сильно, что костяшки побелели. Она смотрела на улицу, на хмурое небо, и спина её была напряжена, как струна. Сколько она так простояла? Минуту? Пять? Я не знала. А потом, словно почувствовав мой взгляд, она медленно повернулась. В её движениях не было обычной резкости или высокомерия. Она сделала несколько несмелых, почти робких шагов в мою сторону. Неуверенных, словно она ступала по тонкому льду.

И тут она заговорила. Я слушала её, и каждое её слово отзывалось во мне острой, щемящей болью. Я не сразу понимала смысл. Сначала до меня доходили только эмоции, которыми была пропитана её речь. А в какой-то момент я едва заметно вздрогнула. Словно от пощёчины. Но это была не физическая боль. Это был ужас от того, что я услышала в её голосе. Страх. Самый настоящий, ледяной страх. Она боялась. Боялась меня. Будто, обнажив сейчас передо мной свою душу, показав свою уязвимость, она ожидала получить самый жестокий и болезненный удар - мой отказ. Что я отвернусь от неё. Что я отмахнусь, как от надоедливой мухи, и закроюсь за своими стенами, за той самой бронёй, которую я так часто воздвигала в её присутствии.

Боги, да если бы она только знала! Мои стены никогда не были предназначены для того, чтобы оттолкнуть ЕЁ. Они были нужны, чтобы остановить СЕБЯ. Чтобы не надавить на неё своей неуёмной заботой, своей всепоглощающей любовью, своим диким, животным переживанием, когда она была к этому не готова. Я возводила их, чтобы дать ей пространство, чтобы она могла дышать свободно, не чувствуя моего вездесущего взгляда. Но сейчас, когда она стояла передо мной, заламывая руки и с трудом сдерживая слёзы - я видела, как блестят её глаза, как дрожат губы, но никогда, НИКОГДА я не укажу ей на это и не припомню. Потому что я знаю, как она ненавидит, когда её видят слабой. И чтобы она могла позволить себе быть слабой рядом со мной и дальше, я должна оберегать её уязвимость сильнее, чем свою собственную.

Чувства переполнили меня через край. Комок встал в горле, защипало в глазах. Я смотрела на неё - на свою младшую сестрёнку, на ту самую девчонку, что когда-то улыбнулась мне беззубым ртом, и сердце моё разрывалось от нежности, облегчения и боли одновременно.

- Я скучала по тебе, сестрёнка, - произнесла я, и голос мой прозвучал хрипло, словно я не пользовалась им много дней. Я улыбнулась, чувствуя, как губы дрожат, и широко раскрыла объятия. - Ну же, - позвала я тихо, - сделай ещё несколько шагов. Сократи, наконец, это расстояние между нами. Окончательно.

Я замерла в ожидании. Это был самый важный момент. И она сделала это. Она сделала эти несколько шагов, и вот она уже рядом, вот я чувствую тепло её тела, вот мои руки смыкаются у неё за спиной. Я прижала её к себе так крепко, будто боялась, что она снова исчезнет за своей стеной отчуждения. Я вдохнула запах её волос, такой знакомый с детства, и поцеловала её в макушку. Слезы - слёзы облегчения и огромного, всепоглощающего счастья - хлынули из глаз, и я даже не пыталась их сдерживать. Я зашептала, уткнувшись носом в её волосы, чувствуя, как по щекам бегут горячие дорожки:

- Не думала… не думала я, что самый главный подарок на твои восемнадцать лет получу я.

Я улыбалась сквозь слёзы, прикрыв глаза и наслаждаясь этим моментом. Тем, как её руки обнимают меня в ответ. Тем, как бьётся её сердце. Тем, что она здесь, со мной, не прячется за маской безразличия. И только сейчас, в этой тишине, я осознала до конца, как мне этого не хватало. Намного больше, чем я смела признаться даже самой себе. Больше, чем свободы полёта. Больше, чем всего на свете.

Прошло несколько мгновений, прежде чем я нашла в себе силы немного отстраниться. Я выпустила её из объятий, но не убрала рук, продолжая сжимать её ладони в своих. Мои пальцы гладили её костяшки, согревая.

- Итак, - я шмыгнула носом, прогоняя остатки слёз и пытаясь улыбнуться как можно беззаботнее, хотя голос всё ещё дрожал, - ты готова к сегодняшнему балу, именинница? - Я заглянула ей в глаза, такие родные, такие похожие на мамины. - Уверена, дядя приготовил что-то совершенно грандиозное. - Я легонько сжала её пальцы. - Но что бы ни случилось сегодня вечером, знай: я рядом. И я всегда буду рядом. Что бы ни произошло.

Я говорила это и про сегодняшний бал, и про её помолвку, и про Ксейдена, с которым мне ещё предстояло встретиться и дать ему понять, что у Катрионы есть заступница, которая за неё любому глотку перегрызёт. Я говорила это и про всё, что ждёт нас впереди. И впервые за долгое время, глядя в глаза своей сестре, я чувствовала не тревогу, а надежду. Хрупкую, но такую тёплую.

Февраль уже успел позабыть, что после удачной подлости Ноября, истребившего часть его семьи, выросли целые поколения людей, видевших атрибуты зимы лишь в книжках — да и то лишь те, кто относился к знатным семьям. Остальным, кому повезло меньше, доставались лишь смутные рассказы, передаваемые в сказках от стариков. Месяц не сомневался, что многие истории были приукрашены в дурную сторону. Он и сам слышал подобное, когда изредка выбирался в города. Слышал, как Декабря называли истинным злодеем, засыпающим снегами деревни, чтобы те не успели собрать урожай; слышал громкие обвинения в адрес своего брата — дескать, это он виноват в голоде, недороде, а некоторые особо ушлые мужики умудрялись свалить на одного из времён года даже то, что князья выставляли слишком высокий оброк.
После таких слов Февраль еле сдерживал гнев, чтобы не потратить свою магию на то, чтобы засыпать такое поселение снежным покровом в назидание за длинные и червивые языки. Но растрачивать силу подобным образом, зная, сколько времени уйдёт на её восстановление, он не решался. Безумство, агрессия и вспыльчивость в этом деле не возымели бы должного эффекта, а сам месяц мог потерять часть себя.
Реакция княжны удивляла мужчину. Он с опаской вновь ощущал чувства, подвластные людям — те самые, что ощущал много лет назад. Она цепляла его чем-то: своей непосредственностью, своей реакцией на окружающий мир, и от этого что-то внутри начинало пробуждаться, лениво потягиваться и отзываться, словно эта девушка была частью его мира, хоть и не являлась ни месяцем, ни колдуньей, ни ворожеей, ни кем-либо ещё, связанным с магией. Таких одарённых людей месяцы чувствовали на интуитивном уровне.
Из воспоминаний, больше похожих на раздумья, Февраля выдернули слова Яры.
— Настоящее волшебство, в Ренске такого не увидишь! Увидеть бы ещё хоть одним глазком снег, всегда мечтала об этом.
В словах девушки слышался восторг, такой искренний, на который способны лишь дети, ещё не утратившие наивности, ещё не познавшие всю «прелесть» взрослой жизни. И хоть княжна вступала в возраст бракосочетания, о чём свидетельствовали косвенные детали, казалось, она всё ещё держалась за свою искренность и доброту — даже сейчас, стоя перед ним в самом опасном лесу, среди бывших магических лис, перед тем, кого называли воплощением зла, мрака и обмана.
Яра с таким восторгом рассматривала иней, что колдуну стало стыдно за свой поступок, когда он заставил иней исчезнуть, в глубине его старой и уставшей души, ему захотелось увидеть её реакцию на настоящий снег. Придёт она в ещё больший восторг или же испугается того, чего никогда не видела, не ощущала и даже, возможно, в полной мере не осознавала?
— Такого больше нигде не увидишь, — с надрывом тихо прошептал Февраль.
Он понимал, что его братья не вечны и рано или поздно растворятся в естестве этого мира, канут в небытие, чтобы их места заняли другие. Но потеря зимы создавала такую боль, для описания которой не хватит ни эмоций, ни слов.
Мужчина не понимал, зачем вообще поддерживал этот диалог, и уж тем более не понимал, зачем, громко вздохнув, призвал огромные снежные хлопья.
Снежинки, не похожие друг на друга, кружась в такт неслышимой музыке, с поразительной легкостью пикировали с небес на пожелтевшие, уже начавшие гнить листья.
Они были крупные — такие хлопья обычно призывал Декабрь, когда начиналась его очередь правления. Именно таким снегом укутывались чёрные, убранные поля, чтобы с приходом Марта они проснулись от сна и были готовы к доброму урожаю.
Но медленная вереница спускающихся с небес снежинок не приносила должной реакции — не приносила она и удовлетворения самому Февралю, который видел снег ежедневно, но не такой, не знамение начинавшейся зимы, пускай даже хоть и на одной маленькой лесной поляне.
Не нужно было обладать особым слухом и обонянием, чтобы заметить, как княжна, потеряв изрядную долю адреналина (который, видимо, притуплял боль), была ранена. Такие твари, как ноябрьские лисы, были до жути прыткие существа; шансов, что их цель могла сбежать без трофеев в виде укусов и царапин, было крайне мало. Предположения подтвердились, когда княжна, морщась то ли от боли, то ли от отвращения, аккуратно стянула свой правый сапог. Хорошо, что Февраль стоял достаточно близко и видел всё это своими глазами: если бы он стоял чуть поодаль, то не смог бы заметить перемену эмоций на лице девушки, а та, чтобы побыстрее закончить встречу с самым опасным хищником данного леса, могла бы соврать.
На сброшенную с деревьев и оставшуюся после лис пожелтевшую листву начала капать кровь. Месяц скорее слышал и ощущал её, чем видел. Зрение у него было гораздо хуже, чем раньше, однако оно имело свои особые, необъяснимые свойства. Он словно видел всё хорошо, но недостаточно. Порой видел хуже, порой — лучше. От чего это зависело и когда появлялось — не знал даже он сам. Вот сейчас он рассматривает эмоции девушки, и, что удивительно, видит их, но предсказать её точный возраст не может. Сколько ей точное количество лет, было для него полной загадкой, которую он и не планировал отгадывать. А вот предметы в доме Декабря видел куда хуже. Возможно, всё дело было в освещении, а возможно, некое чувство само подсказывало ему о том, что происходило вокруг. А может, и вовсе магия восстанавливала глаза на тот период, когда он её не тратил. Вот сейчас вроде бы простые магические манипуляции, которые не должны были так сильно повлиять, — повлияли. Словно еле ощутимая пелена перед глазами передёрнулась и опустилась вновь. Отойди Яра ещё на полшага или шаг в сторону — и от неё остался бы размытый силуэт. Силы странно пошатнулись, и в ответ на это Февраль сгорбился чуть сильнее. Теперь его одолевали человеческие ощущения, такие как боль в спине и легкая слабость в ногах. В таком состоянии да еще и на чужой территории леса он определённо не донесёт девушку до снегов живой воды.
Пространство на поляне начало заполняться приторным металлическим запахом, смешиваясь со свежим духом перегноя от останков ноябрьских лис. Запах, а точнее вонь, стала невыносимой; на привычном лице Февраля, покрытом броней безразличия, проступило явное отвращение. Кровь продолжала капать на листву, и с каждой секундой, с каждым мгновением её становилось больше. Колдун окинул взглядом сброшенный сапог девушки. Из него еле заметной струйкой стекала кровь. В каком месте гончая его брата прокусила кожу, он не видел, но понимал, что лиса цапнула от души.
Прежде чем Февраль услышал голос Яры, полный тревоги и страха, он заметил, как её лицо неестественно побелело. Даже с его проблемами со зрением он разглядел, как эта белизна начала сменяться сероватым, землистым оттенком.
— Не знаю, но, кажется, всё серьёзно. Зубы у лисицы очень острые. Попробую перевязать рану, может быть, поможет.
Голос девушки был решительным, но что-то в его нотках не понравилось зимнему месяцу. Она словно успокаивала его или себя, но весь её внешний вид, запах крови на поляне и покрасневшая листва под ногами кричали, что обычная перевязка тут не поможет. Да и что дальше будет делать княжна? Сядет на лошадь и поскачет дальше? Дальше — куда? До ближайшего препятствия, которое лишь усилит кровопотерю и в лучшем случае сделает ногу непригодной для скачки, а в худшем — приведёт к потере сознания. Потом — падение с лошади и, вероятно, смерть.
Девушка достала из кармана обыкновенный носовой платок. Под пристальным, даже можно сказать, изучающим взглядом Февраля она начала перевязывать свою рану. Ее действия были сравнимы с попыткой остановить ручей рыболовным сачком. Платок быстро сменил белый цвет на алый. Попытка перевязать рану закончилась ничем и даже на секунду не принесла ожидаемого результата, напротив, лишь навредила. Колдун видел, как Яра слегка вздрогнула, а после качнулась, тем самым ознаменовав приближение потери сознания.
Мгновения, которые разделяли понимание и попытку помочь княжне, пролетели так быстро и стремительно, что когда княжна рухнула в кровавую грязь из мелких веток и опавшей листвы, месяц вздрогнул. Шум, издаваемый её падением, был таким громким в этой стороне леса, что птицы, дремавшие на ветках деревьев, шумно взлетели все разом.
Духи времён года были внешне похожи на людей, порой среди их эмоций и чувств проскакивали человеческие, некоторые его братья даже верили, что испытывали любовь, высшую степень привязанности и уважения, но сам Февраль не испытывал подобные чувства. Однако когда Яра, потеряв сознание, рухнула подобно мешку с редькой, мужчина испытал нечто похожее на стыд. Неужели он не мог предвидеть такой исход заранее? С его-то опытом жизни? Почему не остановил глупую княжну от опрометчивого поступка — ведь не попытайся она перевязать рану, она бы не наклонилась и сознание не потеряла. Но с другой стороны, что-то эгоистичное и собственническое ликовало: он мог бы напоить её живой водой, тем самым исцелив её раны, и при этом не отводя её на свою территорию леса, не разрешая чужаку нарушать покой природы.
Медленным шагом, слегка сгорбившись, опираясь на трость, Февраль подошёл к княжне. Девушка лежала на холодной земле, не шевелясь; из её правой ноги текла кровь, много крови. Прежде чем напоить гостью волшебной водой, нужно было узнать, какое количество ей требуется, поэтому мужчина, всё ещё опираясь на трость, опустился на корточки и руками попытался очистить рану от вытекающей крови. Удивительно, что от таких повреждений она не кричала и не причитала на весь лес, и не только не жаловалась, но и поддерживала разговор, да даже иней и снег успела рассмотреть.
План был простым: нужно было переместиться на зимнюю территорию, набрать замёрзшей воды и напоить ею княжну. Но успеет ли он сделать всё достаточно быстро, чтобы новые лисы, создание которых он блокировал своей магией, не возродились и не напали снова? Если бы Ноябрь непосредственно присутствовал на этой поляне, то заблокировать его магию создания гончих лис было бы проблематично, но сейчас его не было.
Руки Февраля, до самых запястий, были испачканы липкой, горячей кровью княжны. Даже если путь туда и обратно отнимет считанные минуты — оставлять её в таком состоянии было бы бесчеловечно. И в этой мысли таилась горькая ирония: он и не был человеком. Не должен был чувствовать этого тягостного стыда, этого внутреннего принуждения. Он и не должен был ей помогать — ни в истреблении лис своего брата, ни, тем более, в исцелении ран, добытых её же собственной опрометчивостью. Но внутри, в самой глубине, где дремала не человеческая, а какая-то иная, древняя совесть, что-то упрямо сопротивлялось. Что-то отказывалось бросить эту девушку одну.
Не позволяя себе больше ни секунды сомнений, Февраль, собрав остатки сил, которые не растратил на снег и блокировку магии брата, подхватил безвольное тело княжны. Оно оказалось удивительно легким и хрупким в его руках.
Перемещение между пространствами, доступное всем его братьям, на этот раз далось тяжелее обычного — ведь он перемещался не один.
Не рассчитав силы, Февраль вместе с ношей в руках рухнул в сугроб живой воды. Белоснежный снег, переливавшийся на солнце, мгновенно превратился в красную кашу от крови Яры.
Мужчина зачерпнул горсть снега окровавленными ладонями, пытаясь растопить его. Через несколько минут в его руках оказалась мутная, грязно-алая жидкость. Если княжна планировала жить, ей предстояло испить этой живой, но далеко не чистой воды.
Запрокинув голову Яры, Февраль попытался влить влагу ей в рот, раздвигая губы ребром ладони, чтобы не расплескать. С первого раза не вышло. Со второго — тоже.
В уме мужчины зазвучали глухие проклятья, и он вспомнил, почему в начале встречи так хотел спровадить девицу прочь. Даже без сознания она приносила ему ворох проблем.
Когда вода наконец потекла куда следует, тело Яры дёрнулось, издав хриплый кашель. Февраль быстро перевернул её на бок, чтобы та не захлебнулась.
Мгновенное исцеление не гарантировало мгновенного пробуждения, а оставлять человека в снегу было… неэтично, что ли.
Колдун несколько раз попытался привести княжну в чувство, но тщетно. Тогда, стиснув зубы, он переместил её в свой дом.
Оставив на кровати в комнате Января, он сам отправился в свою — нужно было отмыть с рук чужую кровь и дать телу передышку, которую оно так отчаянно требовало.