Вообще Лаванда не планировала оказаться в этом районе города — ее сюда редко заносило, и надобности никакой не было (не было, слышишь, бабуля?). Но так вышло, что пока мыслями она улетела куда-то далеко, ноги привели к квартире кузена.
Внушаемая слабачка. Сколько их было? Пять, кажется. Пять писем, два совместных от бабули и тетушки, одно от крипового дяди Данмора, который очень любил обниматься со всеми родственницами моложе 40 и меньше 70 килограммов (его Лаванда сожгла, конечно. Письмо, не дядю). Еще парочка от не менее взволнованной родни, которую Лаванда видела по случаям, когда семья собирается, чтобы пересчитать друг друга и выпить за изменение количества в одну или другую сторону. Мама эти встречи не пропускала, Лаванда с возрастом начала находить причины откосить. После войны, правда, захотелось обратно в теплый хаос этих сборищ, по крайней мере на больших праздниках и крестинах, (только похороны избегала всеми силами). Даже бесконечные вопросы про замуж и часики не так бесили, к тому же после того как Лав стукнуло тридцать, большая часть старших родственниц навесило-таки на нее мысленную табличку "старая дева" и наконец-то отмоталась. Зато начали грузить ее бесконечными волнениями по поводу младшего поколения, ее двоюродных и троюродных сиблингов и о том, как мало они приспособлены к самостоятельной жизни. Эрни, например, по их мнению, не был способен самостоятельно заварить себе чай, однако настоял на том, чтобы жить одному. "Нашел бы хорошую девочку", — сетовала бабуля, — "которой не страшно было бы поручить его. А то он же весь в работе! Бедняжка, наверняка голодает. Лаванда, ты хоть забегай к нему раз в день. Лучше два. Удостоверься, что он не голодает. И так уже худой как лукотрус!"
Письма она оставила без ответа, потому что написать что-то, не включающее мат, напоминание, что они с Эрни ровесники и она живет одна с двадцати лет, и вроде бы этот факт ни у кого таких тревог не вызывал, не получилось. Вместо этого она решила игнорировать просьбы до последнего, сдала статью, провела интервью, а после пошла прогуляться и обнаружила себя в двух шагах от жилья Макмиллана. Внушаемая слабачка.
— Ой, прекращай. Тетушка Беилиг пьет, — поморщилась Лаванда. Кузена она все-таки рада видеть — несмотря на всю эту политическую неоднозначность, Эрни — это такая же часть детства, как рождественские елки, возня с подарками, ночевки вповалку на полу в детских, все еще живой отец и безумно вкусный запеченный гусь... Эрни был рядом столько лет, да и не ссорились они толком, просто отдалились, как бывает, когда взрослеешь и жизнь начинает макать тебя головой в унитаз, как школьный хулиган... Неловкость отступает, остается топтаться на пороге, Лаванда же находит в себе решимости обнять кузена.
— Я случайно в твоем районе оказалась, вспомнила, что ты здесь... тебя сюда определили. Даже с новосельем не поздравила. В следующий раз прихвачу подарок, сейчас с работы не подумала даже, извини. Зато вот, — она вытащила из кармана упаковку вафель с карамелью. — Тебе они, кажется, нравились.
Она прошла на кухню, отдав пальто Эрни и стараясь как можно непринужденнее выхватывать взглядом какие-то следы холостяцкого упадка и морального разложения. Не то, чтобы она собиралась об этом сообщать бабуленьке, но ей самой все-таки надо знать, нужна ли помощь кузену.
